Подражания писающему мальчику, или будни разведчика

В пятницу 2-го марта пришел на работу необычно для себя рано – не было еще 10:30.

В коридорах – ни души — практически звенящая тишина. Мир и покой опустились в мою душу. Захотелось зайти в сортир (что на пути к моему рабочему месту) и чинно, без спешки облегчиться перед тем, как совершить очередной трудовой подвиг. Оглянулся по сторонам – «хвоста» вроде нет и – шмыг в сортир. В сортире тоже тишина и покой, и нет обычной хлопотливой суеты. Пристроился перед приглянувшимся мне писсуаром и погнал бодрую пролетарскую струю.

Вдруг, откуда ни возьмись, в сортир стремительно ворвалась дама в униформе (представитель клиринговой компании, которая поддерживает порядок в нашем офисе). Черт, откуда взялась?! Ведь не было же вроде вокруг никого. Однако – специалист, респект! Дама скользнула по мне профессиональным взглядом и принялась с усердием надраивать зеркала в холле сортира. Ну мне, как старому бойцу, не в первой писать в присутствии прекрасных дам – тем более мы в данной ситуации – оба на работе. Дабы не осрамить мужской род, слегка приосанился, подобрался и придал струе немного залихватски-пижонскую траекторию.

Ну чисто-чтобы создать соответствующий эстетический эффект и перекинуть культурный мост к шедеврам античной и более поздней скульптуры (сразу почему-то пришел в голову писающий мальчик из Петродворца)...

Станислав Лем. Звездные дневники Ийона Тихого. Отрывок

бремя белого человека

...Я выразил сочувствие; отец Лацимон пожал плечами:

— Это еще ничего! Бжуты, например, считают воскресение из мертвых такой же будничной вещью, как одевание, и никак не хотят смотреть на него как на чудо. У дартридов с Эгилии нет ни рук, ни ног, и креститься они могли бы только хвостом, но разрешить это не в моей компетенции, я жду ответа из апостолической столицы, но что же делать, если Ватикан молчит уже второй год?.. А слышали вы о жестокой судьбе, постигшей бедного отца Орибазия из нашей миссии?

Я ответил отрицательно.

— Тогда послушайте. Уже первооткрыватели Уртамы не могли нахвалиться ее жителями, могучими мемногами. Существует мнение, что эти разумные создания относятся к самым отзывчивым, кротким, добрым и альтруистическим во всем Космосе. Полагая, что на такой почве превосходно взойдут семена веры, мы послали к мемногам отца Орибазия, назначив его епископом язычников. Мемноги приняли его как нельзя лучше, окружили материнской заботой, почитали его, вслушивались в каждое его слово, угадывали и тотчас исполняли каждое его желание, прямо-таки впитывали его поучения — словом, предались ему всей душой. В письмах ко мне он, бедняжка, не мог ими нарадоваться…

Отец доминиканец смахнул рукавом рясы слезу и продолжал:

— В такой приязненной атмосфере отец Орибазий не уставал проповедовать основы веры ни днем ни ночью. Пересказав мемногам весь Ветхий и Новый завет, Апокалипсис и Послания апостолов, он перешел к Житиям святых и особенно много пыла вложил в прославление святых мучеников. Бедный… это всегда было его слабостью…

Превозмогая волнение, отец Лацимон дрожащим голосом продолжал:

— Он говорил им о святом Иоанне, заслужившем мученический венец, когда его живьем сварили в масле; о святой Агнессе, давшей ради веры отрубить себе голову; о святом Себастьяне, пронзенном сотнями стрел и претерпевшем жестокие мучения, за что в раю его встретили ангельским славословием; о святых девственницах, четвертованных, удавленных, колесованных, сожженных на медленном огне. Они принимали все эти муки с восторгом, зная, что заслуживают этим место одесную Вседержителя. Когда он рассказал мемногам обо всех этих достойных подражания житиях, они начали переглядываться, и самый старший из них робко спросил:

— Преславный наш пастырь, проповедник и отче достойный, скажи нам, если только соизволишь снизойти к смиренным твоим слугам, попадет ли в рай душа каждого, кто готов на мученичество?

— Непременно, сын мой! — ответил отец Орибазий.

— Да-а? Это очень хорошо… — протянул мемног. — А ты, отче духовный, желаешь ли попасть на небо?

— Это мое пламеннейшее желание, сын мой.

— И святым ты хотел бы стать? — продолжал вопрошать старейший мемног.

— Сын мой, кто бы не хотел этого? Но куда мне, грешному, до столь высокого чина; чтобы вступить на эту стезю, нужно напрячь все силы и стремиться неустанно, со смирением в сердце…

— Так ты хотел бы стать святым? — снова переспросил мемног и поощрительно глянул на сотоварищей, которые тем временем поднялись с мест.

— Конечно, сын мой.

— Ну так мы тебе поможем!

— Каким же образом, милые мои овечки? — спросил, улыбаясь, отец Орибазий, радуясь наивному рвению своей верной паствы.

В ответ мемноги осторожно, но крепко взяли его под руки и сказали:

— Таким, отче, какому ты сам нас научил!

Затем они сперва содрали ему кожу со спины и намазали это место горячей смолой, как сделал в Ирландии палач со святым Иакинфом, потом отрубили ему левую ногу, как язычники святому Пафнутию, потом распороли ему живот и запихнули туда охапку соломы, как блаженной Елизавете Нормандской, после чего посадили его на кол, как святого Гуго, переломали ему все ребра, как сиракузяне святому Генриху Падуанскому, и сожгли медленно, на малом огне, как бургундцы Орлеанскую Деву. А потом перевели дух, умылись и начали горько оплакивать своего утраченного пастыря. За этим занятием я их и застал, когда, объезжая звезды епархии, попал в сей приход. Когда я услышал о происшедшем, волосы у меня встали дыбом. Ломая руки, я вскричал:

— Недостойные лиходеи! Ада для вас мало! Знаете ли вы, что навек загубили свои души?!

— А как же, — ответили они, рыдая, — знаем!

Тот же старейший мемног встал и сказал мне:

— Досточтимый отче, мы хорошо знаем, что обрекли себя на проклятие и вечные муки, и, прежде чем решиться на сие дело, мы выдержали страшную душевную борьбу; но отец Орибазий неустанно повторял нам, что нет ничего такого, чего добрый христианин ни сделал бы для своего ближнего, что нужно отдать ему все и на все быть для него готовым. Поэтому мы отказались от спасения души, хотя и с великим отчаянием, и думали только о том, чтобы дражайший отец Орибазий обрел мученический венец и святость. Не можем выразить, как тяжко нам это далось, ибо до его прибытия никто из нас и мухи не обидел. Не однажды мы просили его, умоляли на коленях смилостивиться и смягчить строгость наказов веры, но он категорически утверждал, что ради любимого ближнего нужно делать все без исключения. Тогда мы увидели, что не можем ему отказать, ибо мы существа ничтожные и вовсе не достойные этого святого мужа, который заслуживает полнейшего самоотречения с нашей стороны. И мы горячо верим, что наше дело нам удалось и отец Орибазий причислен ныне к праведникам на небесах. Вот тебе, досточтимый отче, мешок с деньгами, которые мы собрали на канонизацию: так нужно, отец Орибазий, отечая на наши расспросы, подробно все объяснил. Должен сказать, что мы применили только самые его любимые пытки, о которых он повествовал с наибольшим восторгом. Мы думали угодить ему, но он всему противился и особенно не хотел пить кипящий свинец. Мы, однако, не допускали и мысли, чтобы наш пастырь говорил нам одно, а думал другое. Крики, им издаваемые, были только выражением недовольства низменных, телесных частей его естества, и мы не обращали на них внимания, памятуя, что надлежит унижать плоть, дабы тем выше вознесся дух. Желая его ободрить, мы напомнили ему о поучениях, которые он нам читал, но отец Орибазий ответил на это лишь одним словом, вовсе не понятным и не вразумительным; не знаем, что оно означает, ибо не нашли его ни в молитвенниках, которые он нам раздавал, ни в Священном писании.

Закончив рассказывать, отец Лацимон отер крупный пот с чела, и мы долго сидели в молчании, пока седовласый доминиканец не заговорил опять:

— Ну, скажите теперь сами, каково быть пастырем душ в таких условиях?! Или вот эта история! — Отец Лацимон ударил кулаком по письму, лежавшему на столе. — Отец Ипполит сообщает с Арпетузы, маленькой планеты в созвездии Весов, что ее обитатели совершенно перестали заключать браки, рожать детей и им грозит полное вымирание!

— Почему? — в недоумении спросил я.

— Потому, что едва они услышали, что телесная близость — грех, как тотчас возжаждали спасения, все как один дали обет целомудрия и соблюдают его! Вот уже две тысячи лет Церковь учит, что спасение души важнее всех мирских дел, но никто ведь не понимал этого буквально, о. Господи! А эти арпетузианцы, все до единого, ощутили в себе призвание и толпами вступают в монастыри, образцово соблюдают уставы, молятся, постятся и умерщвляют плоть, а тем временем промышленность и земледелие приходят в упадок, надвигается голод, и гибель угрожает планете. Я написал об этом в Рим, но в ответ, как всегда, молчание…

— И то сказать: рискованно было идти с проповедью на другие планеты, — заметил я.

— А что нам оставалось делать? Церковь не спешит, ибо царство ее, как известно, не от мира сего, но пока кардинальская коллегия обдумывала и совещалась, на планетах, как грибы после дождя, начали вырастать миссии кальвинистов, баптистов, редемптористов, мариавитов, адвентистов и Бог весть какие еще! Приходится спасать, что осталось. Ну, если уж говорить об этом… Идите за мной.

Отец Лацимон провел меня в свой кабинет. Одну стену занимала огромная синяя карта звездного неба; вся ее правая сторона была заклеена бумагой.

— Вот видите! — указал он на закрытую часть.

— Что это значит?

— Погибель, сын мой. Окончательную погибель! Эти области населены народами, обладающими необычно высоким интеллектом. Они исповедуют материализм, атеизм, прилагают все свои усилия к развитию науки и техники и улучшению условий жизни на планетах. Мы посылали к ним своих лучших миссионеров — салезианцев, бенедиктинцев, доминиканцев, даже иезуитов, самых сладкоречивых проповедников слова Божия, и все они — все! — вер нулись атеистами!

Отец Лацимон нервно подошел к столу.

— Был у нас отец Бонифаций, я помню его как одного из самых набожных слуг церкви; дни и ночи он проводил в молитве, распростершись ниц; все мирские дела были для него прахом; он не знал лучшего занятия, чем перебирать четки, и большей утехи, нежели литургия, а после трех недель пребывания там, — отец Лацимон указал на заклеенную часть карты, — он поступил в политехнический институт и написал вот эту книгу!

Отец Лацимон поднял и тут же с отвращением бросил на стол увесистый том. Я прочел заглавие: «О способах повышения безопасности космических полетов».

— Безопасность бренного тела он поставил выше спасения души, это ли не чудовищно?! Мы послали тревожный доклад, и на этот раз апостолическая столица не замешкалась. В сотрудничестве со специалистами из американского посольства в Риме Папская академия создала вот эти труды.

Отец Лацимон подошел к большому сундуку и открыл его; внутри было полно толстых фолиантов.

— Здесь около двухсот томов, где во всех подробностях описаны методы насилия, террора, внушения, шантажа, принуждения, гипноза, отравления, пыток и условных рефлексов, применяемых ими для удушения веры… Волосы у меня встали дыбом, когда я все это просматривал. Там есть фотографии, показания, протоколы, вещественные доказательства, свидетельства очевидцев и Бог весть что еще. Ума не приложу, как они все это быстро сделали, — что значит американская техника! Но, сын мой… действительность гораздо страшнее!

Отец Лацимон подошел ко мне и, горячо дыша прямо в ухо, прошептал:

— Я здесь, на месте, лучше ориентируюсь. Они не мучают, ни к чему не вынуждают, не пытают, не вгоняют винты в голову… они попросту учат, что такое Вселенная, откуда возникла жизнь, как зарождается сознание и как применять науку на пользу людям. У них есть способ, при помощи которого они доказывают как дважды два четыре, что весь мир исключительно материален. Из всех моих миссионеров сохранил веру только отец Серваций, и то лишь потому, что глух как пень и не слышал, что ему говорили. Да, сын мой, это похуже пыток! Была здесь одна молодая монахиня-кармелитка, одухотворенное дитя, посвятившая себя одному только Богу; она все время постилась, умерщвляла плоть, имела стигматы и видения, беседовала со святыми, а особенно возлюбила святую Меланию и усердно ей подражала; мало того, время от времени ей являлся сам архангел Гавриил… Однажды она отправилась туда. — Отец Лацимон указал на правую часть карты. — Я отпустил ее со спокойным сердцем, ибо она была нищая духом, а таким обещано Царствие Божие; но лишь только человек начинает задумываться как, да что, да почему, тотчас разверзается перед ним бездна ереси. Я был уверен, что доводы их мудрости перед нею бессильны. Но едва она туда прибыла, как после первого же публичного явления ей святых, сопряженного с приступом религиозного экстаза, ее признали невротичкой, или как там это у них называется, и лечили купаниями, работами по саду, давали какие-то игрушки, какие-то куклы… Через четыре месяца она вернулась, но в каком состоянии!

Отец Лацимон содрогнулся.

— Что с ней случилось? — с жалостью спросил я.

— Ее перестали посещать видения, она поступила на курсы ракетных пилотов и полетела с исследовательской экспедицией к ядру Галактики, бедное дитя? Недавно я услышал, что ей опять явилась святая Мелания, и сердце у меня забилось сильней от радостной надежды, но оказалось, что приснилась ей всего лишь родная тетка. Говорю вам, провал, разруха, упадок! Как наивны эти американские специалисты: присылают мне пять тонн литературы с описанием жестокостей, чинимых врагами веры! О, если бы они захотели преследовать религию, если бы закрывали церкви и разгоняли верующих! Но нет, ничего подобного, они разрешают все: и совершение обрядов, и духовное воспитание — и только всюду распространяют свои теории и доводы. Недавно мы попробовали вот это, — отец Лацимон указал на карту, — но безрезультатно.

— Простите, что вы попробовали?

— Ну, заклеить правую часть Космоса бумагой и игнорировать ее существование. Но это не помогло. В Риме теперь говорят о крестовом походе в защиту веры.

— А вы что об этом думаете, отче?

— Конечно, оно бы неплохо; если бы можно было взорвать их планеты, разрушить города, сжечь книги, а их самих истребить до последнего, тогда удалось бы, пожалуй, и отстоять учение о любви к ближнему, но кто в этот поход пойдет? Мемноги? Или, может, арпетузианцы? Смех меня разбирает, но вместе с ним и тревога!

Наступило глухое молчание. Охваченный глубоким сочувствием, я положил руку на плечо изможденному пастырю, чтобы его подбодрить…

Пост-праздничный отчет. Как я спонтанно съездил на родину в Екатеринбург

Немногие, наверное, могут сказать, что когда-либо встречали Новый Год в гордом одиночестве?

Или, быть может, у вас есть знакомые с таким опытом? То-то! А у меня такие знакомые есть. Точнее, знакомый.

Собственно – это я и есть. Ничего крутого или мега-необычного в этом на самом деле нет. Рецепт простой: в 22-00 открываешь бутылку Кизлярского коньяку, включаешь Comedy Club (эстетов здесь нервно передергивает). Потягиваешь коньяк, смотришь Comedy Club, ржешь как конь...

Ржешь как конь, смотришь Comedy Club, потягиваешь коньяк... В 24-00 слушаешь Президента внимательно и чутко. Потягиваешь коньяк, досматриваешь Comedy Club, остатки коньяка сливаешь в плоскую фляжку и прыгаешь в койку, дабы предаться здоровому сну с романтическими картинками...

Как брат Артем придурков правил

Напор идиотизма со временем не ослабевает; скорее – наоборот. Видимо, правы, кто утверждает, что их (идиотов) на генетическом уровне так и заложено – не менее 95% от общего числа двуногоходящих. Разнокалиберных придурков во всем мире хватает. Но каждая местность накладывает свой особый колорит — с ума все сходят по-своему.

400 с лишним лет крепостного права не прошли бесследно для нашего брата: в народе неистребимо холуйское желание получить свою маленькую (зачастую – никчемную) выгоду где надо и не надо; равно, как желание мелко напакостить и подставить ближнего. При этом способность определить надвигающуюся жопу (незначительную и, тем более, большую) у большинства отсутствует в принципе. В общем имеем то, что имеем: поток невменяемых «соплеменников», которым бы срезать на повороте, насрать под окном соседа, проскользнуть без очереди да предложить друг другу говно на палочке...

Знакомые, коллеги по работе часто делятся своими автолюбительскими впечатлениями после встреч с гражданами, незамутненными знанием правил дорожного движения и прочей фигней вроде уважения к ближнему своему. Я же частенько вспоминаю эпизод двухлетней давности с участием моего брата Артема:

Как-то в середине одного из будних дней едет Артем на машине по своим делам. Поток машин – довольно плотный. Брат потихоньку перестраивается в левый ряд, готовится к повороту, соответственно, налево. Где-то в начале поворотной дуги, из соседнего правого ряда бодро так вылетает праворульная Тойота и идет на явный «подрез» моего брательника. Артем, миролюбиво настроенный, решил в этот раз на «принцип не давить» и слегка притормозил: «пущай их едут»... Видать, им очень надо.

Однажды в Люксофт. Шоу продолжается

Я еще чуть больше становлюсь философом.

 

Бывает, в иной выходной,  хочется предаться тупому, растительному отдыху: поваляться, поплевать в потолок, погулять с пивком по своему подмосковному Пушкино. Переться в Москву уж точно не тянет. Однако, именно в Москву я сейчас и прусь. На днях произошли очередные семейные баталии (в последнее время это практически единственный способ обсуждения наболевших проблем). Мне в который раз припомнили все мои пригрешения и преступления против человечества (в особенности те, которых не было). И, видимо, чтобы я в полной мере ощутил низость своего падения, в доме сейчас устроен образцово-показательный срач: на кухне горы немытой посуды, на полу — «физкультпривет тараканам»; в почерневшей раковине – склизкие очистки, и венец творения — немытый сортир.

На определенном этапе своей жизни я четко осознал, что не стоит зря тратить силы и доказывать кому бы то ни было, что я не верблюд. Себе я это давно доказал. А большего и не надо. Как говориться, совесть – лучший контролер! Больше меня все мои «за и против» все равно никто не знает.

Потому не буду никому ничего доказывать и в этот раз. И потому еду на электричке в ненужную мне Москву.

Прогулка по Питеру. Семь лет спустя

В прошедшие выходные осуществил наезд на Питер (в пятницу вечером тудым, в воскресенье вечером — сюдым). Последний раз был там в 1999 году молодым и неженатым.

Теперь вот посетил славный город в ранге умудренного жизненным опытом старикашки. По музеям не ходил (чего на хлам глядеть?), а просто болтался по городу вдоль каналов и набережных.
Думал, понятно, о всяком великом.

По ходу дела немного фотографировал. Единственное, но неизбежное общероссийское обстоятельство омрачало апрельскую фотосессию: смотришь в глазок видоискателя и наблюдаешь величаво плывущее — на фоне вековой красоты — дерьмо и прочий культурный слой.

Однако, берешь себя в руки, обещаешь (себе же) разобраться с дерьмом в графическом редакторе и отважно жмешь на «гашетку» фотоаппарата... Ведь нашего брата говном не напугаешь!

Как говорится, «глупый пИнгвин робко прячет, умный — смело достает»!

 piter_2006-07 piter_2006-46

  piter_2006-45 piter_2006-49