Посмотрел «Особо опасен» Тимура Бекмамбетова.

Дмитрий Юрьич Goblin не обманул – фильм вышел абсолютно бездуховный.
И это радовало на протяжении всего фильма, позволяя тупо смотреть за действием, не отвлекаясь не пойми на что.
Курс молодого бойца получился отличным. Такое ощущение, что постановщиком здесь выступил Андрей Николаевич Кочергин – принцип «абсолютная беспощадность к себе» явно был главным в процессе обучения и тренировок. Мадам ДжолИ, как всегда, выше всяких похвал — типичная русская баба, которая тебе и коня на скаку, и в горящую избу — тоже без проблем. Бомжеватый Костик Хабенский с бутылкой «Русского стандарту» — родной до боли!
Отличные гонки в лучших традициях «Ночного дозора», отвязное чукалово, не хуже, чем в «Пристрели их всех».
Порадовала фраза в конце, произнесенная в зрительный зал: «Еще шесть недель назад я был полным уродом и конченным придурком... таким же, как и вы все.»

Смеялся.

Призрак Бекмамбетова бродит по Голливуду...

Жизнь замечательных пацанов. Влад Болдырев

А это – Влад Болдырев.
На этом мы могли бы и закончить, ибо Влад настолько великолепен, что слова не нужны. Смотреть на него можно до одурения, причем со всех сторон.
Но скажем еще пару строк.
Влад живет Мечтой, а Мечта живет с ним. Более того, пока жив Влад, Мечта будет жить среди нас.
Поэтому хочется искренне пожелать ему кавказского долголетия и перманентной бодрости духа.
P.S. Мечты Влада, понятно, также прекрасны, как и он сам.
Вообще все, что окружает Влада – превосходно, а порой – глубоко эротично. Настолько, что даже иногда вызывает ревность у его супруги.
А когда он поставил на свою новую машину великолепные литые диски, то дело чуть не дошло до развода.
Но все в конце концов обошлось.
И мы за Влада очень рады!
----------
Все персонажы – вымышлены. Любое совпадение с реальными людьми является абсолютно случайным.

Жизнь замечательных пацанов (Начало)

А это – Евгений Мосиондз. Евгений настолько крут, что даже чай он пьет только напополам с водкой.
За чашку крепкого чаю Мосиондз может и зарезать. Легко.
Больше всего на свете ненавидит три вещи: евреев, расизм и негров.
----------
Все знают, насколько крут Мосиондз. Но нет никого круче Крючкова.

Владимир Николаевич Крючков так крут, что, даже направляясь в сортир, он берет с собой заряженную сайгу.

Владимир Николаевич Крючков привык все делать сам. Предложить Владимиру купить готовую вещь, значит нанести ему смертельное оскорбление.

Вот и свой последний японский фотоаппарат Володя собрал своими собственными руками... из украденных запчастей.
P.S. По непроверенным слухам, Владимир Николаевич  является тайным агентом одной спецслужб. О его секретных миссиях ходят крышесносящие легенды.
----------

А это — Сергей Черноляз,известный оплот бездуховности в царстве победившего Гламура.
Сергей настолько прекрасен, что даже бутерброды с черной икрой сами запрыгивают к нему в рот.
Сергей Черноляз вдумчиво изучает историю своей страны и родного края. Он как никто другой знает, что Великая Отечественная Война началась ... в 1942 году. И до сих пор не закончилась.
Сергей Черноляз очень любит смотреть исторические блокбастеры.
Вот и сегодня он посмотрел мега-боевик «300 спартанцев». Образ гламурного царя персов, Ксеркса, нешуточно поразил Сергея и глубоко запал ему в душу.
А теперь Сергей возвращается в логово Гламура и Бездуховности — дома его ждет очередной Блокбастер...

Жизнь замечательных пацанов. Шамиль

 

А это – Шамиль Абдюханов.Живая легенда советской и русской внешней разведки.
Он превзошел даже своего кумира и учителя, Кима F$ckin’ Филби. Долгие годы Шамиль был в доску своим во многих ведущих разведках мира. В ЦРУ его знали как забияку и рубаху-парня по имени John Rainbow, который имел турецкие корни. В МИ-6 он был известен как Sir William Deep Purple, потомок из королевской семьи (нареченный при рождении — Фарух Балсара) с далекого острова Занзибар. А кто не знал в израильском Мосад парня с голливудской улыбкой и дьявольски хитрым и изворотливым умом? Да, конечно же, это был тот самый Исаак Дейч.
И это лишь вершина айсберга. Большинство операций до сих пор глубоко засекречены. И только потомки, возможно, когда-нибудь узнают обо всех подвигах славного сына земли татарской, разведчика Шамиля Абдюханова. И еще многие разведки мира с удивлением обнаружат, кого они пригрели у себя на груди...
Но тогда, пару-тройку лет назад, еще никто в EDMS’е и подумать не мог, что этот простоватый с виду PM на самом деле каждый день рискует своей жизнью. И все для того, чтобы мы могли спокойно работать и кормить свои семьи.
Между тем, в EDMS наступало смутное время. Разгорались внутренние распри и нешуточная грызня за место у трона. Заказчик начал поворачиваться к нам спиной. Моральный дух и дисциплина нуклонно падали. В этот трудный час Шамиль бросил (так мы тогда думали) свою команду и подался к заклятым врагам – к оранжевым майдаунам. Он купился (ну, мы так думали) на бесплатное жилье, бесплатное питание и доступных незалежных женщин.
Шло время, EDMS стоял уже одной ногой в могиле, будущее рисовалось в страшных красках.
Никто тогда поначалу и не обратил внимания, что в мире началась какая-то странная движуха: в Штатах все сильнее проявлялась кризизсная ситуация, уровень производства в Европе неуклонно падал, а число самубийств стремительно росло...
И вот, когда уже казалось, что EDMS может спасти только чудо, «через дырку в небесах въехал белый мерседес». Оттуда вышел (кто бы вы думали!?) Шамиль с большим мешком как у Деда Мороза. Шамиль раздал сразу всем по три косаря и встал у руля.
EDMS возродился как птица Феникс!
Ходили разные слухи, мол, Шамиль раздал часть награбленного, чтобы легализовать свои доходы, дескать руки у него по локоть в крови, но мы-то знаем, что все это сплетни завистливых лузеров и просто идиотов.
Мы теперь верим в светлое будущее, мы
поднялись с колен.

Да здравствуют советские чекисты! Слава Росии! Long Live EDMS!
----------

Все персонажы – вымышлены. Любое совпадение с реальными людьми является абсолютно случайным.

Письмо коллеге. О проблемах отцов и детей

У товарища по работе очередные неприятности с наследником – крысеныш хлопнул дверью, и «карету мне, карету – сюда я больше не ездец!». Проблема отцов и детей, мать ее.

По отрывочным рассказам коллеги у меня сложилось впечатление, что детеныш (которому уже хорошо так за восемнадцать) имеет все шансы превратиться в распространенную породу людей, перед которыми мир в постоянном неоплатном долгу. Во всех бедах и неурядицах виноваты кто угодно: обстоятельства, предки, друзья, родственники, цунами, Сталин, НКВД, КГБ, плохие дороги, тупые менты, продажные гаишники, коммунисты, демократы, Путин, американский империализм... Все, короче, кроме них самих любимых.

Мне эта тема близка, потому что слишком часто приходится иметь дело с подобной жизненной философией, которая мне глубоко противна. К тому же — у меня растет сын. Хотелось, что бы он усвоил в жизни базовые вещи и понятия, которые должны быть определяющими в его поступках и следование которым позволяют мужику называться мужиком, а не превратиться в существо неопределенной половой ориентации.

Москва-Екатеринбург. Туда и обратно

Бывать на родине всегда приятно.

На родине хорошо. Есть кому встретить, обогреть,... есть с кем выпить водки, есть с кем обменяться добрым словом.

Из Москвы в предновогодний Екатеринбург отправился на паровозе. На нем дольше, чем на ероплане.

Опять же не сказать, что это намного дешевле. Но, на паровозе – однозначно интереснее: едешь, наблюдаешь просторы страны, сравниваешь с тем что говорят в телевизоре, получается забавно. В поезде много вагонов, через это много народу. Люди бродят по вагонам туда-сюда, общаются, пьют всякое горячительное. Наблюдать за этим иногда очень смешно...

Раньше, еще лет 10-15 назад, я любил припадать к прекрасному, ходил в театры, был реальным таким театралом. Мне это, правда, оченно нравилось. Теперь храмы культуры не посещаю вообще: в театры, музеи – ни ногой. Это не потому что я вот так за раз взял да и прозрел. И резко перестал любить всякое там высокое и духовное.

Наши в Лондоне. Памятная командировка

Если вы захотите узнать, где я живу – я сообщу: в Пушкино. Если вы поинтересуетесь, где это находится, то можно было бы ответить примерно так: Пушкино – это где-то между Лондоном и Москвой. И это не выглядело бы рисовкой. Из последних 40-ка дней 28 я провел в городе Лондоне UK'ской губернии. Тупо работал, тупо пил пиво, иногда тупо гулял по аглицким паркам. Хронометраж примерно такой:

Командировка намбер уан:

  • 15.04.2007 19:05 – Выезд на такси из Пушкино в сторону Шереметьево-2;
  • 15.04.2007 22:35 – Вылет из Шереметьево-2 по направлению Хитроу-2 (Лондон);
  • 23.04.2007 22:35 — Вылет из Хитроу-2 в направлении Шереметьево;

Командировка намбер ту:

  • 02.05.2007 07:10 – Такси из Пушкино на Шереметьево-2;
  • 02.05.2007 11:05 – Вылет из Шереметьево-2 в Хитроу-2;
  • 11.05.2007 22:35 — Вылет из Хитроу-2 в направлении Шереметьево;

Командировка намбер сри:

  • 16.05.2007 7:10 – Такси из Пушкино на Шереметьево-2;
  • 16.05.2007 11:05 – Вылет из Шереметьево-2 в Хитроу-2;
  • 26.05.2007 13:30 — Вылет из Хитроу-2 в направлении Шереметьево.
Все, я дома. Хорощего помаленьку. Кому как, а меня уже подташнивает от ихнево повсеместного «икскьюз ми» и «сори» по поводу и без. Временами хотелось с кем-нибудь подраться и объявить 3-ю мировую войну. Скукотища, понимаешь...

Здравствуй Лондон, прощай СССР

Бывать в чужой стране всегда интересно.

Особенно, если в этой стране — в первый раз. А еще круче – когда вообще в первый раз за пределами своей деревни. Но это уже в прошлом (в смысле – первая поездка). Также интересно посещать какую-нибудь страну через определенный промежуток времени (лучше, когда длительный). За это время, глядишь, у тебя в мозгах чего-то переустроиться и в мире чего-нибудь да измениться. К примеру, вдруг почувствуешь необходимость и пользу от такого инструмента, как голова на собственных плечах. Через это многие вещи и события предстают совершенно в ином ракурсе. Но это так, лирическое отступление...

Последний раз город Лондон посещал 2,5 года назад.
На днях снова нагрянул с дружественным рабочим визитом. Времени детально знакомиться с историко-культурным наследием и проводить социологические опросы не было. Приезжал тупо по работе. После работы в обязательном порядке проводил обход близлежащих пабов (пивных по нашему) в окрестностях лондонского Сити (деловой центр города).
Мне нравится атмосфера этих заведений. Причем они могут выглядеть совершенно по-разному в различное время суток. Днем это может быть вполне такое уютное и тихое место, где приятно пообедать в практически камерой обстановке. Вечером же (особливо, в четверг) складывается впечатление, что ты попадаешь то ли на небольшой стадион, то ли на демонстрацию, то ли на митинг, то ли еще хрен знает куда. Все стоят, держат в руках пиво, и стоит такой ор, что слабонервным впору заткнуть уши и в панике выбежать на улицу...


Подражания писающему мальчику, или будни разведчика

В пятницу 2-го марта пришел на работу необычно для себя рано – не было еще 10:30.

В коридорах – ни души — практически звенящая тишина. Мир и покой опустились в мою душу. Захотелось зайти в сортир (что на пути к моему рабочему месту) и чинно, без спешки облегчиться перед тем, как совершить очередной трудовой подвиг. Оглянулся по сторонам – «хвоста» вроде нет и – шмыг в сортир. В сортире тоже тишина и покой, и нет обычной хлопотливой суеты. Пристроился перед приглянувшимся мне писсуаром и погнал бодрую пролетарскую струю.

Вдруг, откуда ни возьмись, в сортир стремительно ворвалась дама в униформе (представитель клиринговой компании, которая поддерживает порядок в нашем офисе). Черт, откуда взялась?! Ведь не было же вроде вокруг никого. Однако – специалист, респект! Дама скользнула по мне профессиональным взглядом и принялась с усердием надраивать зеркала в холле сортира. Ну мне, как старому бойцу, не в первой писать в присутствии прекрасных дам – тем более мы в данной ситуации – оба на работе. Дабы не осрамить мужской род, слегка приосанился, подобрался и придал струе немного залихватски-пижонскую траекторию.

Ну чисто-чтобы создать соответствующий эстетический эффект и перекинуть культурный мост к шедеврам античной и более поздней скульптуры (сразу почему-то пришел в голову писающий мальчик из Петродворца)...

Станислав Лем. Звездные дневники Ийона Тихого. Отрывок

бремя белого человека

...Я выразил сочувствие; отец Лацимон пожал плечами:

— Это еще ничего! Бжуты, например, считают воскресение из мертвых такой же будничной вещью, как одевание, и никак не хотят смотреть на него как на чудо. У дартридов с Эгилии нет ни рук, ни ног, и креститься они могли бы только хвостом, но разрешить это не в моей компетенции, я жду ответа из апостолической столицы, но что же делать, если Ватикан молчит уже второй год?.. А слышали вы о жестокой судьбе, постигшей бедного отца Орибазия из нашей миссии?

Я ответил отрицательно.

— Тогда послушайте. Уже первооткрыватели Уртамы не могли нахвалиться ее жителями, могучими мемногами. Существует мнение, что эти разумные создания относятся к самым отзывчивым, кротким, добрым и альтруистическим во всем Космосе. Полагая, что на такой почве превосходно взойдут семена веры, мы послали к мемногам отца Орибазия, назначив его епископом язычников. Мемноги приняли его как нельзя лучше, окружили материнской заботой, почитали его, вслушивались в каждое его слово, угадывали и тотчас исполняли каждое его желание, прямо-таки впитывали его поучения — словом, предались ему всей душой. В письмах ко мне он, бедняжка, не мог ими нарадоваться…

Отец доминиканец смахнул рукавом рясы слезу и продолжал:

— В такой приязненной атмосфере отец Орибазий не уставал проповедовать основы веры ни днем ни ночью. Пересказав мемногам весь Ветхий и Новый завет, Апокалипсис и Послания апостолов, он перешел к Житиям святых и особенно много пыла вложил в прославление святых мучеников. Бедный… это всегда было его слабостью…

Превозмогая волнение, отец Лацимон дрожащим голосом продолжал:

— Он говорил им о святом Иоанне, заслужившем мученический венец, когда его живьем сварили в масле; о святой Агнессе, давшей ради веры отрубить себе голову; о святом Себастьяне, пронзенном сотнями стрел и претерпевшем жестокие мучения, за что в раю его встретили ангельским славословием; о святых девственницах, четвертованных, удавленных, колесованных, сожженных на медленном огне. Они принимали все эти муки с восторгом, зная, что заслуживают этим место одесную Вседержителя. Когда он рассказал мемногам обо всех этих достойных подражания житиях, они начали переглядываться, и самый старший из них робко спросил:

— Преславный наш пастырь, проповедник и отче достойный, скажи нам, если только соизволишь снизойти к смиренным твоим слугам, попадет ли в рай душа каждого, кто готов на мученичество?

— Непременно, сын мой! — ответил отец Орибазий.

— Да-а? Это очень хорошо… — протянул мемног. — А ты, отче духовный, желаешь ли попасть на небо?

— Это мое пламеннейшее желание, сын мой.

— И святым ты хотел бы стать? — продолжал вопрошать старейший мемног.

— Сын мой, кто бы не хотел этого? Но куда мне, грешному, до столь высокого чина; чтобы вступить на эту стезю, нужно напрячь все силы и стремиться неустанно, со смирением в сердце…

— Так ты хотел бы стать святым? — снова переспросил мемног и поощрительно глянул на сотоварищей, которые тем временем поднялись с мест.

— Конечно, сын мой.

— Ну так мы тебе поможем!

— Каким же образом, милые мои овечки? — спросил, улыбаясь, отец Орибазий, радуясь наивному рвению своей верной паствы.

В ответ мемноги осторожно, но крепко взяли его под руки и сказали:

— Таким, отче, какому ты сам нас научил!

Затем они сперва содрали ему кожу со спины и намазали это место горячей смолой, как сделал в Ирландии палач со святым Иакинфом, потом отрубили ему левую ногу, как язычники святому Пафнутию, потом распороли ему живот и запихнули туда охапку соломы, как блаженной Елизавете Нормандской, после чего посадили его на кол, как святого Гуго, переломали ему все ребра, как сиракузяне святому Генриху Падуанскому, и сожгли медленно, на малом огне, как бургундцы Орлеанскую Деву. А потом перевели дух, умылись и начали горько оплакивать своего утраченного пастыря. За этим занятием я их и застал, когда, объезжая звезды епархии, попал в сей приход. Когда я услышал о происшедшем, волосы у меня встали дыбом. Ломая руки, я вскричал:

— Недостойные лиходеи! Ада для вас мало! Знаете ли вы, что навек загубили свои души?!

— А как же, — ответили они, рыдая, — знаем!

Тот же старейший мемног встал и сказал мне:

— Досточтимый отче, мы хорошо знаем, что обрекли себя на проклятие и вечные муки, и, прежде чем решиться на сие дело, мы выдержали страшную душевную борьбу; но отец Орибазий неустанно повторял нам, что нет ничего такого, чего добрый христианин ни сделал бы для своего ближнего, что нужно отдать ему все и на все быть для него готовым. Поэтому мы отказались от спасения души, хотя и с великим отчаянием, и думали только о том, чтобы дражайший отец Орибазий обрел мученический венец и святость. Не можем выразить, как тяжко нам это далось, ибо до его прибытия никто из нас и мухи не обидел. Не однажды мы просили его, умоляли на коленях смилостивиться и смягчить строгость наказов веры, но он категорически утверждал, что ради любимого ближнего нужно делать все без исключения. Тогда мы увидели, что не можем ему отказать, ибо мы существа ничтожные и вовсе не достойные этого святого мужа, который заслуживает полнейшего самоотречения с нашей стороны. И мы горячо верим, что наше дело нам удалось и отец Орибазий причислен ныне к праведникам на небесах. Вот тебе, досточтимый отче, мешок с деньгами, которые мы собрали на канонизацию: так нужно, отец Орибазий, отечая на наши расспросы, подробно все объяснил. Должен сказать, что мы применили только самые его любимые пытки, о которых он повествовал с наибольшим восторгом. Мы думали угодить ему, но он всему противился и особенно не хотел пить кипящий свинец. Мы, однако, не допускали и мысли, чтобы наш пастырь говорил нам одно, а думал другое. Крики, им издаваемые, были только выражением недовольства низменных, телесных частей его естества, и мы не обращали на них внимания, памятуя, что надлежит унижать плоть, дабы тем выше вознесся дух. Желая его ободрить, мы напомнили ему о поучениях, которые он нам читал, но отец Орибазий ответил на это лишь одним словом, вовсе не понятным и не вразумительным; не знаем, что оно означает, ибо не нашли его ни в молитвенниках, которые он нам раздавал, ни в Священном писании.

Закончив рассказывать, отец Лацимон отер крупный пот с чела, и мы долго сидели в молчании, пока седовласый доминиканец не заговорил опять:

— Ну, скажите теперь сами, каково быть пастырем душ в таких условиях?! Или вот эта история! — Отец Лацимон ударил кулаком по письму, лежавшему на столе. — Отец Ипполит сообщает с Арпетузы, маленькой планеты в созвездии Весов, что ее обитатели совершенно перестали заключать браки, рожать детей и им грозит полное вымирание!

— Почему? — в недоумении спросил я.

— Потому, что едва они услышали, что телесная близость — грех, как тотчас возжаждали спасения, все как один дали обет целомудрия и соблюдают его! Вот уже две тысячи лет Церковь учит, что спасение души важнее всех мирских дел, но никто ведь не понимал этого буквально, о. Господи! А эти арпетузианцы, все до единого, ощутили в себе призвание и толпами вступают в монастыри, образцово соблюдают уставы, молятся, постятся и умерщвляют плоть, а тем временем промышленность и земледелие приходят в упадок, надвигается голод, и гибель угрожает планете. Я написал об этом в Рим, но в ответ, как всегда, молчание…

— И то сказать: рискованно было идти с проповедью на другие планеты, — заметил я.

— А что нам оставалось делать? Церковь не спешит, ибо царство ее, как известно, не от мира сего, но пока кардинальская коллегия обдумывала и совещалась, на планетах, как грибы после дождя, начали вырастать миссии кальвинистов, баптистов, редемптористов, мариавитов, адвентистов и Бог весть какие еще! Приходится спасать, что осталось. Ну, если уж говорить об этом… Идите за мной.

Отец Лацимон провел меня в свой кабинет. Одну стену занимала огромная синяя карта звездного неба; вся ее правая сторона была заклеена бумагой.

— Вот видите! — указал он на закрытую часть.

— Что это значит?

— Погибель, сын мой. Окончательную погибель! Эти области населены народами, обладающими необычно высоким интеллектом. Они исповедуют материализм, атеизм, прилагают все свои усилия к развитию науки и техники и улучшению условий жизни на планетах. Мы посылали к ним своих лучших миссионеров — салезианцев, бенедиктинцев, доминиканцев, даже иезуитов, самых сладкоречивых проповедников слова Божия, и все они — все! — вер нулись атеистами!

Отец Лацимон нервно подошел к столу.

— Был у нас отец Бонифаций, я помню его как одного из самых набожных слуг церкви; дни и ночи он проводил в молитве, распростершись ниц; все мирские дела были для него прахом; он не знал лучшего занятия, чем перебирать четки, и большей утехи, нежели литургия, а после трех недель пребывания там, — отец Лацимон указал на заклеенную часть карты, — он поступил в политехнический институт и написал вот эту книгу!

Отец Лацимон поднял и тут же с отвращением бросил на стол увесистый том. Я прочел заглавие: «О способах повышения безопасности космических полетов».

— Безопасность бренного тела он поставил выше спасения души, это ли не чудовищно?! Мы послали тревожный доклад, и на этот раз апостолическая столица не замешкалась. В сотрудничестве со специалистами из американского посольства в Риме Папская академия создала вот эти труды.

Отец Лацимон подошел к большому сундуку и открыл его; внутри было полно толстых фолиантов.

— Здесь около двухсот томов, где во всех подробностях описаны методы насилия, террора, внушения, шантажа, принуждения, гипноза, отравления, пыток и условных рефлексов, применяемых ими для удушения веры… Волосы у меня встали дыбом, когда я все это просматривал. Там есть фотографии, показания, протоколы, вещественные доказательства, свидетельства очевидцев и Бог весть что еще. Ума не приложу, как они все это быстро сделали, — что значит американская техника! Но, сын мой… действительность гораздо страшнее!

Отец Лацимон подошел ко мне и, горячо дыша прямо в ухо, прошептал:

— Я здесь, на месте, лучше ориентируюсь. Они не мучают, ни к чему не вынуждают, не пытают, не вгоняют винты в голову… они попросту учат, что такое Вселенная, откуда возникла жизнь, как зарождается сознание и как применять науку на пользу людям. У них есть способ, при помощи которого они доказывают как дважды два четыре, что весь мир исключительно материален. Из всех моих миссионеров сохранил веру только отец Серваций, и то лишь потому, что глух как пень и не слышал, что ему говорили. Да, сын мой, это похуже пыток! Была здесь одна молодая монахиня-кармелитка, одухотворенное дитя, посвятившая себя одному только Богу; она все время постилась, умерщвляла плоть, имела стигматы и видения, беседовала со святыми, а особенно возлюбила святую Меланию и усердно ей подражала; мало того, время от времени ей являлся сам архангел Гавриил… Однажды она отправилась туда. — Отец Лацимон указал на правую часть карты. — Я отпустил ее со спокойным сердцем, ибо она была нищая духом, а таким обещано Царствие Божие; но лишь только человек начинает задумываться как, да что, да почему, тотчас разверзается перед ним бездна ереси. Я был уверен, что доводы их мудрости перед нею бессильны. Но едва она туда прибыла, как после первого же публичного явления ей святых, сопряженного с приступом религиозного экстаза, ее признали невротичкой, или как там это у них называется, и лечили купаниями, работами по саду, давали какие-то игрушки, какие-то куклы… Через четыре месяца она вернулась, но в каком состоянии!

Отец Лацимон содрогнулся.

— Что с ней случилось? — с жалостью спросил я.

— Ее перестали посещать видения, она поступила на курсы ракетных пилотов и полетела с исследовательской экспедицией к ядру Галактики, бедное дитя? Недавно я услышал, что ей опять явилась святая Мелания, и сердце у меня забилось сильней от радостной надежды, но оказалось, что приснилась ей всего лишь родная тетка. Говорю вам, провал, разруха, упадок! Как наивны эти американские специалисты: присылают мне пять тонн литературы с описанием жестокостей, чинимых врагами веры! О, если бы они захотели преследовать религию, если бы закрывали церкви и разгоняли верующих! Но нет, ничего подобного, они разрешают все: и совершение обрядов, и духовное воспитание — и только всюду распространяют свои теории и доводы. Недавно мы попробовали вот это, — отец Лацимон указал на карту, — но безрезультатно.

— Простите, что вы попробовали?

— Ну, заклеить правую часть Космоса бумагой и игнорировать ее существование. Но это не помогло. В Риме теперь говорят о крестовом походе в защиту веры.

— А вы что об этом думаете, отче?

— Конечно, оно бы неплохо; если бы можно было взорвать их планеты, разрушить города, сжечь книги, а их самих истребить до последнего, тогда удалось бы, пожалуй, и отстоять учение о любви к ближнему, но кто в этот поход пойдет? Мемноги? Или, может, арпетузианцы? Смех меня разбирает, но вместе с ним и тревога!

Наступило глухое молчание. Охваченный глубоким сочувствием, я положил руку на плечо изможденному пастырю, чтобы его подбодрить…